Неточные совпадения
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский
дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской
природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
На вече весь течет народ;
Престол чугунный разрушает,
Самсон как древле сотрясает
Исполненный коварств чертог;
Законом строит твердь
природы,
Велик, велик ты,
дух свободы,
Зиждителен, как сам есть бог!
— Какой сияющий день послал нам господь и как гармонирует
природа с веселием граждан, оживленных
духом свободы…
Здесь все в полном брожении теперь: всеодолевающая энергия человека борется почти с неодолимою
природою,
дух — с материей, жадность приобретения — с скупостью бесплодия.
«Что будет там?», без признаков этих вопросов, как будто эта статья о
духе нашем и о всем, что ждет нас за гробом, давно похерена в их
природе, похоронена и песком засыпана.
Такую же ошибку делали, когда совершали революцию во имя
природы; ее можно делать только во имя
духа,
природа же, т. е. присущий человеку инстинкт, создавала лишь новые формы рабства.
В действительности неотъемлемые права человека, устанавливающие границы власти общества над человеком, определяются не
природой, а
духом.
Свобода не может быть вкорнена в
природе, она вкорнена в
Духе.
Свобода основана не на
природе (естественное право), а на
духе.
Отвлеченная, ничем не ограниченная демократия легко вступает во вражду с
духом человеческим, с духовной
природой личности.
Только извне, из объекта человек есть часть
природы, изнутри, из
духа —
природа в нем.
Можно установить четыре периода в отношении человека к космосу: 1) погружение человека в космическую жизнь, зависимость от объектного мира, невыделенность еще человеческой личности, человек не овладевает еще
природой, его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от власти космических сил, от
духов и демонов
природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное право); 3) механизация
природы, научное и техническое овладение
природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение его, порабощение его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом, страшное возрастание силы человека над
природой и рабство человека у собственных открытий.
Но мысль по
природе своей динамична, она есть вечное движение
духа, перед ней стоят вечно новые задачи, раскрываются вечно новые меры, она должна давать вечно творческие решения.
Глубина проблемы в том, что
дух не может зависеть от
природы и общества и определяться ими.
В этом пятом периоде будет еще большее овладение человеком силами
природы, реальное освобождение труда и трудящегося, подчинение техники
духу.
Воля народа должна быть воспитана в исключительном уважении к качествам индивидуальным, к бесконечной
природе человеческого
духа.
Верно же понятый дуализм царства Кесаря и царства Божьего,
духа и
природы,
духа и организованного в государство общества, может обосновать свободу.
Дух еще дремлет в первоначальной органичности, он не возвышается еще над растительностью и животностью, он растворяется еще в
природе.
Поэтому основная тема —
дух и
природа, свобода и необходимость.
Добыть себе относительную общественную свободу русским трудно не потому только, что в русской
природе есть пассивность и подавленность, но и потому, что русский
дух жаждет абсолютной Божественной свободы.
Оценка есть путь познания так называемых наук о
духе, но эта оценка отражается на
дух, а не на сферу объективации, которая существует не только в явлениях
природы, но и в явлениях психических и социальных.
И везде, среди этой горячей артистической жизни, он не изменял своей семье, своей группе, не врастал в чужую почву, все чувствовал себя гостем и пришельцем там. Часто, в часы досуга от работ и отрезвления от новых и сильных впечатлений раздражительных красок юга — его тянуло назад, домой. Ему хотелось бы набраться этой вечной красоты
природы и искусства, пропитаться насквозь
духом окаменелых преданий и унести все с собой туда, в свою Малиновку…
Дух анализа тоже не касался их, и пищею обмена их мыслей была прочитанная повесть, доходившие из столицы новости да поверхностные впечатления окружающей
природы и быта.
Если мир. возникает только в процессе удаления из абсолютного, его убыли, и лишь в этой убыли и состоит его собственная
природа, то, очевидно, миротворящее начало есть прогрессивно возрастающий минус абсолютного, или погружение его во зло: отсюда получается неизбежный антикосмизм, и самого Плотина лишь эллинский
дух да непоследовательность спасали от сатанинского вывода, формулированного Мефистофелем...
«Fiat есть терпкая матка (herbe Matrix) в первой воле отца, и оно схватывает (fasst) и держит
природу, которую
дух формирует рожденную от Меркурия, и это есть
дух Божий» [IV, 41, § 48, ср. 483, § 2, 510, § 27.]. «Das göttliche Schuf, als die Begierde der ewigen Natur, welche das Fiat der Kräfte heisst» [Божественное творение, как страстное желание вечной
природы, называется творческим «Да будет» (нем.).] [IV, 495, § 13.], и соответствует в системе Беме «да будет» Моиссеевой космогонии.
Богумилы отрицают христианский догмат троичности Бога, допускают дуализм добра и зла, материи и
духа, презирают телесную
природу человека, требуют строгого соблюдения безбрачия.]).
О падении оракулов, 27).] в язычестве, времена последнего уже миновали, и если теперь искать Бога только в
природе, то чрез нее можно услышать не «богов», но «лестчих
духов», уводящих от истины, и сделаться жертвой религиозного обмана.
Духом, что он не умрет, пока не увидит Иисуса Христа.], звучало в душе и в
природе.
Отрицать телесные страдания в угоду надменному спиритуализму невозможно для того, кто понимает духовную
природу чувственности и нерасторжимость
духа и тела.
«Умственная и словесная
природа души, имеющая ум и слово, и животворящий
дух, одна только более сообразна образу Божию, чем и бестелесные ангелы (μόνη και των ασωμάτων οίγγέλων μάλλον και εικόνα του θεού), она устроена Им самим и все имеет неизменным, даже если не блюдет своего достоинства и не соответственна образу Создавшего» (col. 1152).
Розанов знает пол тела и телесное соединение, но плохо различает пол души и брачность
духа, потому для него остается закрытой
природа «третьего пола» («нечетных
духов»), в которой он видит исключительно половое уродство «урнингов», гомосексуализм, вообще дефектность пола.
Столь же в бемовском
духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему Бог не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что законы
природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].
Человек в своем
духе обладает всеми искусствами, почему он и способен их воспринимать, а кроме того, еще искусством
природы, — даром созерцать красоту мира.
В недрах своего
духа сознает человек метафизические последствия этого (если можно так выразиться) события в Абсолютном, сотворения мира Богом, в двойственности своей
природы, в своей абсолютно-относительности.
«Так утверждает оно (благочестие) свою собственную область и свой самобытный характер лишь тем, что оно всецело выходит за пределы и науки, и практики, и лишь когда оно стоит рядом с последними, общая сфера
духа всецело заполнена, и человеческая
природа с этой стороны завершена» (38).
Для абсолютного же
духа, напротив, духовность есть его собственное естество, у него не имеется напряженности между
природой и
духом, в снятии и примирении которой состоит существо личности, потому он ничего не может получить от предиката личности» (A. Drews. Die Religion als Selbstbewusstsein Gottes, 326–328).
— «Логика… есть истина, какова она без покровов, в себе и для себя самой… изображение бога, каков он в своей вечной сущности до сотворения
природы и какого бы то ни было конечного
духа» (Гегель.
Апории, возникающие при определении соотношения между единым абсолютным универсом и относительным бытием, вскрылись бы с еще большей ясностью, если бы Бруно перешел к выяснению
природы человеческой личности и индивидуального
духа, который во имя последовательности тоже пришлось бы признать акциденцией, модусом или феноменом единой субстанции (к каковому аперсонализму и приводит обыкновенно логика пантеизма).
Слова эти преложены
Духом Святым в Слово Божие, они имеют религиозно-символическую
природу, т. е. им присуща религиозная реальность.
Напротив, разумная и словесная
природа души, будучи сотворена вместе с земным
духом, получила от Бога оживляющий (ξωοποιόν)
дух, которым сохраняет и оживляет соединенное с ним тело» (с. 1147).
В вечной
природе существуют две области и заключена возможность двух жизней: «огонь или
дух», обнаруживающийся как «молния огня» на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне отношения к личности, имперсонали-стически, как одна из сил
природы) определяет себя к божественному единству или кротости, и благодаря этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же, устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Даже если допустить, вместе с иными мистиками, что
духи ангелов имеют мужскую или женскую
природу, это все же еще не образует пола в его полноте, для которой существенно бытие двух существ в одну плоть, как это имеется в человеке.
Вот схематическая таблица «откровения седми
духов Бога или сил
природы», составленная самим Беме [Myst. magn., V, 30, § 21.
«Для души стыдом является то, что ей сопротивляется тело, — это низшая сторона человеческой
природы, подчиненная ей», в раю же оно было послушно
духу, и «похоть не приводила в возбужденное состояние вопреки воле известные члены».
— О муже-женской
природе человека в Загаре находим следующее разъяснение: II, 99Ь: «Все души (neschamoth) исходят из великого и могучего древа, посаженного близ реки, истекающей из Эдема, тогда как умные
духи (Rouahoth) исходят из другого древа, меньшего, чем первое.
III Bd (1858), 123.], представляет собой одновременно мистика, ясновидца
природы, и метафизика, облекающего свои мистические постижения в своеобразную спекулятивно-мистическую систему, именно систему, ибо «
дух системы» необычайно силен в Беме, несмотря на внешнюю беспомощность его изложения.
Мистически чуткий язычник из многоголосного хора природных
духов, биения мирового сердца, ощущал устремление твари превзойти свое данное состояние, из себя изойти, и этим исступлением, экстазом
природы заражался и сам.
— Знаете ли что, — сказал он вдруг, как бы удивляясь сам новой мысли, — не только одним разумом нельзя дойти до разумного
духа, развивающегося в
природе, но не дойдешь до того, чтобы понять
природу иначе, как простое, беспрерывное брожение, не имеющее цели, и которое может и продолжаться, и остановиться. А если это так, то вы не докажете и того, что история не оборвется завтра, не погибнет с родом человеческим, с планетой.
Безличность математики, внечеловеческая объективность
природы не вызывают этих сторон
духа, не будят их; но как только мы касаемся вопросов жизненных, художественных, нравственных, где человек не только наблюдатель и следователь, а вместе с тем и участник, там мы находим физиологический предел, который очень трудно перейти с прежней кровью и прежним мозгом, не исключив из них следы колыбельных песен, родных полей и гор, обычаев и всего окружавшего строя.